Руднев верил, что найдёт покой в Аргентине, но длинная рука антикультовой клеветы преследовала его и там.
Массимо Интровинье и Мария Варде
Статья 4 из 4. Читайте статью 1 и статью 2 и статью 3
Read the original article in English.
В 2021 году Руднев вышел из российской тюремной системы человеком изменившимся, хотя и не так, как когда-то предсказывали его обвинители. Когда он попал в тюрьму в сорок три года, он был здоровым и физически сильным, привыкшим к долгим прогулкам по сибирским лесам, которые он любил. Одиннадцать лет спустя, когда он вышел в пятьдесят четыре года, заключение и лишения оставили серьезный отпечаток на его теле. В тюрьме ему было запрещено заниматься йогой, ходить, растягиваться или даже выполнять дыхательные упражнения, которые были частью его повседневной жизни на протяжении десятилетий. Охранники внимательно следили за ним, следя, чтобы он ничего не делал, что могло бы навредить его состоянию. Он принял это с тихой покорностью, позицию, которую его жена описывает не как подчинение, а как духовную выносливость – отказ позволить ожесточению пустить корни. Он отбыл свой срок от звонка до звонка, без жалоб, даже когда внешний мир продолжал повторять те же сенсационные истории о нём, истории, которые давно оторвались от доказуемых фактов.
За одиннадцать лет, пока Руднев был в тюрьме в России, десятки независимых учителей использовали его имя (или «Ашрам Шамбала») и тексты. Некоторые из них, включая Соледад Домек (Soledad Domec) в Чили, также стали спорными. Мы не намерены здесь рассматривать их дела, но ясно, что Руднев не несёт ответственности за то, чему они учили и что делали.
Когда его освободили, Руднев почти сразу покинул Россию. Он больше не выступал публично, не преподавал, не критиковал правительство. Он хотел снова быть рядом с природой, ходить по лесам, дышать горным воздухом, вернуть то уединение, в котором ему было отказано на протяжение более десяти лет. Черногория предложила ему этот покой. Её горы и озёра напоминали ему пейзажи, которые он любил в Сибири, и он проводил много времени, катаясь на квадроциклах по дикой природе, спя на улице, живя способом, который ближе к монашескому уединению, чем к чему-либо, что может напоминать организованную деятельность.
Однако даже там прошлое преследовало его. Когда местные власти обнаружили его имя, они обратились к интернету за информацией, и то, что они нашли, были дублирующимися повторяющимися заголовками, которые циркулировали в России годами ранее. Они не нашли доказательств; они нашли нарратив. И этот нарратив — это образ «лидера опасного культа», сконструированный российскими СМИ и усиленный ток-шоу и сенсационными репортажами. Этого было достаточно, чтобы вызвать новую волну пристального внимания.
Черногорская полиция приехала с рейдом в отель, где он останавливался, допросила его и других людей, и задержала его на короткое время. Но за этим ничего не последовало. Не было обвинений, доказательств, жертв.
Но заголовки появились снова, теперь на черногорском языке, почти слово в слово скопированные из российских источников, и даже с теми же фотографиями, сделанными пятнадцать лет назад. Началось транснациональное распространение негативного образа или даже клейма. Он покинул Черногорию добровольно, с действительными документами и без ограничений, но этот опыт подтвердил, что российский нарратив приобрел переносимый характер и мог вновь выходить на поверхность, где бы Константин ни оказался.
Аргентина на первый взгляд казалась местом, где он смог снова раствориться в природе. Он выбрал местечко Барилоче по той же причине, по которой он выбрал Дурмитор в Черногории: горы, леса, озёра, ощущение просторов, которое всегда заземляло его. Аргентина давно приветствовала русских, предлагая безвизовый въезд и, для многих женщин, возможность родить в стране, которая предоставляет гражданство их детям. Там сформировалась довольно большая русская община, и у него были знакомые, с которыми он иногда общался. Но он не преподавал, не организовывал ничего и не создавал никаких групп. Он гулял, отдыхал, медитировал и жил тихо.
События, которые в конечном итоге привели к его аресту, начались не с него, а с Е., молодой русской женщины, которая приехала в Аргентину беременной, ища безопасность и восстановление. В личном интервью проведенным с Марией Варде, Е. объяснила, что она приехала в Барилоче, убегая от токсичных и насильственных отношений, надеясь восстановить себя эмоционально и физически перед родами. Надежда Белякова, близкая подруга семьи, сопровождала её по просьбе матери Е., которая хотела обеспечить безопасную среду для своей дочери и будущего внука вдали от жестокого партнёра, страдающего алкогольной зависимостью.
Когда у Е. начались роды и её доставили в больницу в Барилоче, медицинский персонал стал проявлять необоснованную подозрительность. Они восприняли её зависимость от Надежды и другой женщины, Светланы Комковой, а также трудности в общении как признак того, что она находится под чужим влиянием и не может свободно говорить самостоятельно.
Однако Е. не говорила ни по-испански, ни по-английски, и, по многочисленным свидетельствам, общение с персоналом больницы и полицией зависело от импровизированных средств перевода и случайных переводчиков — условий, которые с самого начала создавали очевидный структурный риск недопонимания.
На этом фоне догадки начали превращаться в «доказательства». Одна медсестра решила, что Е. «выглядит слишком молодой» для 22 лет – возраста, указанного в её паспорте, и пришла к выводу, что она должна быть несовершеннолетней, а следовательно — суррогатной матерью. Ситуация ещё больше обострилась, когда Е. подарила медсестре белую розу — простой жест, который позже был представлен как закодированная просьба о помощи. Тем временем одна из женщин, помогавших Е. с переводом, позже сообщила об особенно тревожном эпизоде: та же самая медсестра якобы попыталась вызвать роды с помощью медикаментов без согласия Е. Какими бы неправдоподобными ни казались части этой цепочки, эти элементы — неверно истолкованные жесты, предположения о возрасте и скачки в повествовании — фигурируют в материалах дела и стали основой истории возникновения расследования: догадки, представленные как факты.
Больница вызвала полицию. Е. была задержана, разлучена со своим новорождённым ребёнком, а следователи построили теорию, в которой она стала главной жертвой предполагаемой сети торговли людьми, связанной с Рудневым — человеком, которого она никогда не встречала.
Аргентинский закон о борьбе с торговлей людьми печально известен своей широтой и охватывает всё — от принудительного труда и сексуальной эксплуатации до нарушений в документах. Прокуроры с выраженной антикультовой предвзятостью неоднократно использовали его в делах, связанных с духовными группами — реальными или воображаемыми. В данном случае этот закон стал каркасом для повествования с минимальной фактической основой, но огромной риторической силой. Спутниц Е. обвинили в попытке подделать документы новорождённого и добавить фамилию Руднева. Е. и Светлана — которая присутствовала и помогала с переводом — вспоминают, что медсестра неоднократно настаивала, чтобы Е. зарегистрировала ребёнка под фамилией отца, предупреждая, что больница не выпишет новорождённого без указанного отца — утверждение, которое медсестра позже подтвердила в своих показаниях перед судом. Однако Е. настаивала на использовании собственной фамилии. В документах фамилия ребёнка изначально была записана в женском роде, и Е. неоднократно просила персонал исправить её на правильную форму – мужской род, поскольку русские фамилии обычно меняют окончания в зависимости от грамматического рода. По словам Светланы, которая присутствовала и помогала с переводом, врач во время этого обмена отреагировал с раздражением и порвал документ. Позже прокуроры представили этот эпизод как вмешательство в доказательства, обвинив Светлану в уничтожении бумаги и попытке нарушить целостность официального государственного документа.
Больница продолжала угрожать Е., утверждая, что ей не позволят вернуться домой, если она не предоставит документ об отце ребёнка — требование, которое, как она поняла позже, было незаконным. Хозяйка жилья Е. знала Руднева и помогала ему получить вид на жительство в Аргентине. Поэтому копия паспорта Руднева находилась в доме, в котором остановилась Е. В отчаянии Е. передала его больнице как паспорт отца ребёнка. По её словам, а также по подтверждению её подруги и хозяйки жилья, это была единственная косвенная связь между Е. и Рудневым. Е. утверждает, что никогда лично не встречалась с Рудневым и, безусловно, не была частью какой-либо духовной школы или «секты». Однако, когда имя Руднева появилось через паспорт и стало частью материалов, которые больница передала властям, расследующим возможную торговлю беременными женщинами, его связали с его прошлым как «лидера секты» в России, что вызвало предположения о том, что он восстанавливает «секту» в Аргентине.
Первоначально дело рассматривал федеральный судья по гарантиям Густаво Вильянуэва в суде Сан-Карлос-де-Барилоче, и на том этапе обвиняемыми проходили одна мексиканка и пять российских женщин — без какого-либо упоминания Руднева — и дело было быстро закрыто из-за отсутствия доказательств какого-либо преступления. Вместо того чтобы сузить расследование после закрытия дела, следствие расширилось уже под руководством нового судьи и нового суда. Через несколько дней, в марте 2025 года, полиция провела масштабную операцию в аэропорту Барилоче, задержав ещё пятнадцать россиян — большинство из них были женщины. Заголовки по всей Аргентине взорвались сообщениями об обнаружении «русской секты», возглавляемой международным беглецом. Эти статьи вновь были прямым воспроизведением российских и черногорских публикаций — с теми же устаревшими фотографиями и теми же обвинениями. Прокуроры заявили, что задержали опасного преступного лидера. На самом деле они арестовали группу туристов, большинство из которых не знали друг друга и не имели никакой связи с Рудневым или его учением. Они даже никогда не слышали его имени до своего задержания. Даже Е. свидетельствовала перед прокурорами и судьями, что никогда не встречалась с ним, никогда с ним не общалась и не считала себя его жертвой. Позже она записала видео, в котором заявила, что если она стала жертвой, то это жертвой аргентинских властей, которые задержали её, изолировали и оказывали на неё давление в течение многих месяцев.
Во всех интервью со многими задержанными женщинами, собранных для этого отчёта, повторяется одна и та же последовательность: все они описывают, как их хватали в общественных местах сотрудники, не представившиеся, подвергали крикам и физическому насилию и увозили без ордера или внятного объяснения. Они сообщают об отсутствии переводчика и немедленной конфискации телефонов и паспортов. Несколько задержанных также описывают, как на них агрессивно давили — иногда в течение длительного времени — чтобы они «подтвердили», что являются жертвами торговли людьми, и обвинить людей, которых не знали. Все было организовано так, будто статус жертвы был процессуальным упрощением, а не фактическим установлением обстоятельств. Одна женщина сообщает, что её просили подписать пустые протоколы.
Обвинения быстро расширялись. Одну женщину обвинили в хранении 131 таблетки кокаина — утверждение, опровергнутое токсикологическим анализом, показавшим, что таблетки оказались обычными снотворными препаратами, которые продаются без рецепта врача, — однако до настоящего времени данное обвинение не было исправлено. Другую обвинили в истощении из-за контроля «секты», хотя она страдала врождённой алопецией. Несколько женщин описывали, что их длительное время держали в полицейских участках в условиях, которые больше напоминали унижение, чем задержание: часы и даже дни без достаточного количества еды или воды, без матрасов и одеял, в холодных камерах, иногда заставляя их оставаться стоя в наручниках. Некоторые сообщают, что им отказывали в элементарной гигиене и медицинской помощи даже при наличии видимых травм или явных физических страданий. Другие описывают унизительные обыски и запугивание, которые они воспринимали как угрозу своей физической или сексуальной безопасности, включая ситуации, когда их оставляли обнажёнными, высмеивали или помещали в обстоятельства, которые они воспринимали как намеренно пугающие. В одном свидетельстве полицейский бросил кусок хлеба на пол камеры «как будто кормил животных». В совокупности эти свидетельства предполагают, что одного лишь намёка на «секту» может быть достаточно как неофициального ордера на исключительные — и исключительно жестокие — меры.
Только один человек остался под стражей после первоначальных задержаний: Руднев. Его арестовали в аэропорту, когда он готовился отправиться в Буэнос-Айрес, а затем в Бразилию, чтобы посетить водопады. Ему не показали ордер, не зачитали обвинения и не дали никаких объяснений в момент ареста. Ему не предоставили ни переводчика, ни возможности связаться с кем-либо. Его подвергли полному личному досмотру, поместили в одиночную камеру и кормили пищей, которую он не мог переваривать; первые десять дней он выживал на хлебе и водопроводной воде. Судебные слушания тянулись с утра до глубокой ночи на языке, которого он не понимал, с переводчиком, переводившим лишь фрагменты. За девять месяцев он потерял около 30 килограммов. Тюремные врачи, неправильно истолковав его хронически высокое давление, заставляли его ежедневно принимать три сильнодействующие таблетки от гипертонии, проверяя рот, чтобы убедиться, что он их проглотил; лекарства вызывали сильную слабость и обмороки, однако когда он потерял сознание в медицинском блоке, персонал зафиксировал инцидент и заявил, что он не связан с лечением. Они называли его симулянтом, даже когда он пытался объяснить свою позвоночную грыжу — состояние, связанное с многолетним ограничением движений в российских тюрьмах.
Санитарные условия были столь же тяжёлыми. Заключённых заставляли пить из одной общей кружки независимо от болезней. Ему отказывали в обезболивающих, антибиотиках и любой пище, соответствующей его диетическим потребностям. В конце концов он отказался от любого лечения, ежедневно подписывая формы о том, что отказывается от медицинской помощи, — отказ, который некоторые охранники интерпретировали как бунт. Однако он оставался спокойным, вежливым и, по словам других заключённых, излучал своего рода тихую доброжелательность, из-за которой жестокое обращение становилось затруднительным даже для тех, кто его не понимал. Он не говорил ни по-испански, ни по-английски и проводил большую часть времени в молитве или медитации, изолированный не только физически, но и лингвистически.
До сих пор, по словам Руднева и его жены, им так и не были ясно разъяснены конкретные факты, лежащие в основе обвинения; насколько они понимают, дело продвигалось на основании расплывчатой и неподтверждённой гипотезы, а не чётко сформулированного набора обвинений. В личном интервью для этого отчёта его жена описала Аргентину как убежище, которое они искали после многих лет преследования. Она настаивала, что они не сделали ничего плохого — лишь надеялись, что здоровье Константина сможет улучшиться на природе, которую он любит. Теперь она боится, что может потерять его, предупреждая, что его жизнь находится в серьёзной опасности.
Дело против него, между тем, разваливалось. Предполагаемая основная жертва отрицала, что знала его. Женщины, задержанные вместе с ним, отрицали участие в каком-либо движении. Многие утверждали, что вообще не слышали о нём до ареста. Таблетки не были наркотиками. Теория о поддельном свидетельстве о рождении рухнула. Версия о торговле людьми рассыпалась. Прокуроры признали, что у них нет конкретных доказательств, но утверждали, что дело «сложное» из-за его международного характера. Они запросили — и получили — целый год предварительного заключения до марта 2026 года, ссылаясь на необходимость изучения изъятых телефонов и компьютеров. Эти устройства принадлежали не только ему, но и всем россиянам, задержанным в ходе операции. Большая часть материалов была на русском языке, и следователи переводили их с помощью автоматических инструментов — практика, которая юридически недопустима, но используется для оправдания дальнейших задержек.
По сути, он остаётся в заключении не за то, что он сделал в Аргентине, а из-за импортированной мифологии: нарратива, созданного в России, воспроизведённого в Черногории и перенятого аргентинскими прокурорскими предположениями. Образ «международного лидера секты» оказался более устойчивым, чем фактические данные — пережив крах конкретных обвинений, но сохранившись, несмотря на показания предполагаемой жертвы, и существуя при отсутствии сообщников или какой-либо доказуемой организованной группы. В глазах властей он стал воплощением истории, которую они унаследовали, а не установили, и его освобождение означало бы признание того, что дело было построено на неверных переводах, предположениях и инерции международного негативного образа — а не на доказательствах.
Пока он остаётся в камере в Роусоне, ожидая процесса, который движется вперёд скорее не из-за доказательств, а потому что система не хочет признавать ошибку. Его здоровье ухудшается по мере того, как его дело разрастается, и история, начавшаяся десятилетия назад — сформированная СМИ, политикой и силой повторения — продолжает определять его судьбу в стране, где он искал спокойную жизнь. Поскольку дело продолжается без чёткого обвинения, призывы аргентинских и международных правозащитных организаций, настаивающих на соблюдении надлежащей правовой процедуры вместо мифологии и на человеческом достоинстве вместо прокурорской инерции, становятся всё труднее игнорировать. Их требование простое и всё более срочное: чтобы Аргентина наконец услышала их и позволила Константину Рудневу выйти на свободу, пока несправедливость не стала необратимой.
Massimo Introvigne (born June 14, 1955 in Rome) is an Italian sociologist of religions. He is the founder and managing director of the Center for Studies on New Religions (CESNUR), an international network of scholars who study new religious movements. Introvigne is the author of some 70 books and more than 100 articles in the field of sociology of religion. He was the main author of the Enciclopedia delle religioni in Italia (Encyclopedia of Religions in Italy). He is a member of the editorial board for the Interdisciplinary Journal of Research on Religion and of the executive board of University of California Press’ Nova Religio. From January 5 to December 31, 2011, he has served as the “Representative on combating racism, xenophobia and discrimination, with a special focus on discrimination against Christians and members of other religions” of the Organization for Security and Co-operation in Europe (OSCE). From 2012 to 2015 he served as chairperson of the Observatory of Religious Liberty, instituted by the Italian Ministry of Foreign Affairs in order to monitor problems of religious liberty on a worldwide scale.
